Я уехал к корешу Святославу. На три недели.
Решил начать писать автобиографию. Слышал, что это может помочь при депрессии.
Маманя звонила в своём стиле. Говорила, пойди и обнови результаты ЕГЭ. Давай, пойдёшь в МАрхИ учиться.
Я же три недели ежедневно обкуривался, писал первую версию своей биографии, чтобы отвлечься и переосмыслить жизнь. Фигачил тогда фенотропил — ноотроп для космонавтов.
И мечтал, чтобы меня оставили в покое.
Небольшие деньги, заработанные в армии, закончились. Святослав уже устал от гостей. Я вернулся в Москву к родителям.
Мать продолжила надоедать. Я сорвался. Выпалил, что нахуй было меня рожать.
Собрался снова уйти хз куда.
Родители почувствовали, что ситуация критическая. Начали расспрашивать.
Слово за слово, рассказал про свою попытку суицида.
Тогда родители поняли, что лучше меня не бесить.
Мама ездила на медицинские курсы. Ей там посоветовали психиатра из первого меда. Юлия Львовича.
Терять было нечего. Мы поехали на приём.
Психиатр оказался нормальным старым. Учтиво выслушал, попросив маму посидеть в коридоре.
Объяснил, что зашквара в антидепрессантах нет. Что у меня нейрохимическая проблема, которую не решить призывами взять себя в руки.
Прописал эсциталопрам и оланзапин.
Поговорил с мамой. Попросил не напрягать меня. Не вести себя со мной как еврейская маманя.
Эффект был накопительный. Должно было полегчать через пару недель.
С первых дней почувствовал серотонинчик.
С алкоголем, сигами и дудкой завязал на полгода.
Депрессия парализует. Забиваешь на спорт, рисовать ничего не хочется. Тут я воспрял. Появилась энергия быть здесь и сейчас.
Тогда я впервые нормально понял: иногда человек не ленивый, не слабый и не «просто распустился». Иногда у него реально сломана химия. И когда её чуть-чуть чинят, он вдруг снова может встать, помыться, выйти из дома, сделать тренировку, написать строку. Это не отменяет ответственности. Просто возвращает к ней доступ.
Сделал над собой усилие, чтобы поверить: я это не мои негативные мысли. И не то, что уже было.
Я наконец-то пошёл на бокс.
Изнурительные тренировки. Постановка удара. Упражнения с блинами. Калистеническая прокачка всего тела. Работа с грушей. Спарринги.
С веганства перешёл на пескетарианство.
Научился собирать кубик Рубика. Занимался самообразованием. Читал.
Меня спас Дэвид Гоггинс.
Его книга Can’t Hurt Me — одна из самых влиятельных в жизни.
Дэвид рос в Америке. Отец-тиран, наркоман. Заставлял мать и детей работать в его диско-холле. За малейшие проступки бил, оскорблял.
Мать сбежала с сыновьями. Дэвид с матерью погрузились в нищету.
Чел едва тянул школу, списывал. Стал бунтарём. Спасался игрой в баскетбол и чтением Малкольма X.
Год или два служил. Не поступил в колледж. Пошёл работать дезинсектором. Стал ужасно толстым.
И тут решил измениться. Стать элитным спецназовцем — морским котиком.
Над ним посмеялись. Дали шанс с условием похудеть перед тренировками.
Дэвид совершил невозможное. Начал бегать. Работал до седьмого пота.
Курсы подготовки заваливал три раза. Не сдавался.
На третий раз чуть не завалил снова. Замотал ужасно болевшие колени скотчем и продолжил.
Достиг цели. Пошёл проявлять себя на поле битвы. Начал бегать ультрамарафоны. Побил рекорд Гиннеса по подтягиваниям за день.
Пережил операцию на сердце. Пока он достигал невозможного, в сердце был недуг, из-за которого мог умереть в любой момент.
Выйдя на пенсию, не остановился. Пошёл работать пожарным. Написал бестселлер.
Пример Дэвида был толчком, который был мне нужен.
Призывом отбросить жалость к себе.
Я бросил пить и курить. Начал регулярно бегать. Три-пять километров вызывали стыд — хотелось бегать десять и больше.
Нашёл сорокапятиминутную ММА-тренировку на ютубе. По методу База Руттена. Шесть раундов с шэдоу-боксингом и калистеническими упражнениями.
Моя любимая тренировка. Делаю по сей день.
Каждый раз после неё прибавляется уверенность. Чувствуешь, что можешь вывезти почти любой кипиш.
Записал песню Brain Warrior. Манифест прощания с прошлым.
Как-то раз весной отец пригласил в клуб предпринимателей.
Должен был выступать поп-арт-художник и бизнесмен. Александр Серебренко.
Думал, надо оно или нет. В итоге решил подбодрить батька и поехал.
Серебренко презентовал свой проект Музей Ощущений. Искал инвесторов.
Выходец из СПБ. По его словам, проект уже успешно работал пару лет.
Представился рублёвым миллиардером. Отцом семерых детей.
Ранее владел известным ночным клубом Метро. Основал проект Арт-Расстрел, где можно было нарисовать картину в эффектных техниках абстрактного экспрессионизма.
Рассказывал, как пробивался из нищеты.
В девяностые торговал предметами искусства. Художников теснили бандиты. Саша организовал клуб защиты художников. На него совершали покушения. Сумел обзавестись связями в правительстве. Добился встречи с Путиным. После их совместной фотографии атаки на бизнес прекратились.
Вегетарианец. Красивая арийская внешность. Подтянутый. Носил армейский ремень с отлитой из золота бляхой.
Преподавал каратэ. Занимался йогой. Многие годы был трезвенником.
Фирменный стиль — цветы-подснежники. Картины висели в Кремле. Хвастался продажами за сотни тысяч и миллионы.
Серебренко произвёл впечатление светлого, энергичного человека. Которому можно доверять.
Проект музея — несколько залов, соединённых лабиринтами. Каждый зал — разные эмоциональные состояния. Положительные и отрицательные.
По его словам, проект должен был принести пользу. Помочь людям разобраться в себе. Повысить эмоциональный интеллект.
Заверял, что инвестиции 100% окупятся. С большой вероятностью двух-трёхкратная прибыль.
На презентации присутствовал старший сын Семён. Тоже красивый и подтянутый юноша.
Отец рекламировал его как выпускника Оксфорда, чемпиона по боевым искусствам, надёжного управляющего.
На меня Александр произвёл впечатление пророка.
Сейчас понимаю, что меня цепляла не только харизма. Я искал старшего художника-воина, который скажет: вот путь, иди за мной, станешь сильным, заработаешь, спасёшься искусством. После армии, депрессии и домашнего тупика хотелось не работодателя, а командира смысла. Поэтому я и поверил так быстро.
Серебренко сочетал вегетарианство, любовь к искусству и армейскую выправку. Был на дружеской ноге и с властью, и с арт-бомондом.
После презентации можно было подойти, задать вопросы. Я почувствовал себя чуть ли не недостойным. Постеснялся приближаться к этому высоковибрационному существу.
Батя спросил моё мнение.
Я сказал — выглядит убедительно. Посчитал, что можно инвестировать.
Уточнил, что это моё субъективное мнение.
О рисках было сказано вскользь.
В провальный сценарий с отсутствием возвратных выплат я просто не мог поверить.
Думал — вот это не распиздяи, не романтизированные бандитские коммерсы. И не надменные маркетологи-скаммеры.
Эти люди за честность. Они защищают художников.
Думалось, что нашёл наставника, который поможет стать сильным.
Отец решил стать инвестором.
Босс предложил расписать арт-объект для музея. Гигантского единорога-качалку.
Помещение нашли в бизнес-квартале Арма. В подвале бывшего дореволюционного газгольдера.
Я оттягивал — стеснялся этих модных красавцев.
Всё же пошёл расписывать объект. Семён с напарником Платоном уже организовали постройку гипсокартонного скелета музея.
Оказалось, они тоже любители травки. Угостили и меня.
Расписал единорога подснежниками. Получил микрогонорар — три или пять тысяч.
Музей должен был открыться со дня на день. Я был поблизости, решил заехать.
Александр приехал принимать работы. Думаю, был недоволен недоделками.
Я встретился с ним. Спросил напрямую — понравилась ли роспись.
Он сказал — пойдём вместе посмотрим.
Подошли к единорогу. И тут он стал меня распекать.
— Смотри, на моих картинах ландыши более аккуратные.
Дизайн при этом был максимально минималистичным.
— Меня часто просят художники, дай какую-нибудь подработку. Я им всегда даю расписывать разные объекты ландышами. Удивительно, но очень мало у кого получается нормально. А я над ними угораю, это ж элементарный паттерн.
Дальше он вошёл в режим критика-философа.
— Вот смотри, как ты делаешь одно, так ты и живёшь. Ко мне иногда приходят в гости в галерею и кидают ботинки куда попало вместо того, чтобы аккуратно сложить в сторонке. Я сразу понимаю, что с головой что-то не так.
Распёк за то, что я слишком долго делал работу.
Начал говорить про математику. Про свою игру билетик.
Тогда я не знал Александра. Эту его манеру джокера. Думаю, ему доставляло нарциссическое удовольствие заливать людям что угодно и смотреть, как они доверчиво слушают.
Любил вспоминать фильм, где к известному художнику пришёл подмастерье. Известный художник дал ему бытовую работу. Подмастерье всё сделал. Тогда маэстро сказал:
— Ты никогда не станешь великим. Ты сделал всё в точности, как я тебе приказал.
Было ощущение, что он меня морально уничтожает.
Я понял, что за маской доброго волшебника скрывается макиавеллиевский, прагматичный кадр.
Я вспомнил Гоггинса. Как инструкторы-булли гнобили новобранцев. Орали — никто из вас и близко не приблизился к зачёту.
Это делается, чтобы отсеять неподготовленных. Оставить лишь сильнейших. Гоггинса, увидев его упорство, гнобили ещё сильнее. На самом деле увидели потенциал.
Я не стал плакать и убегать. Смотрел на него взглядом — ты меня не знаешь.
Кое-что в рисунке подправил. Без заморочек.
Думаю, ему было вообще наплевать.
Меня позвали работать в музей экскурсоводом.
Зарплата была смехотворной. Что-то типа полутора тысяч за стажировку и двух с половиной за смену после сдачи экзамена.
Отношение в коллективе — стёбно-пренебрежительное.
Сёма с Платоном сняли комфортабельное жильё рядом с музеем. Часто ходили за закладками. Мне не рассказывали.
В музей набрали небогатых сотрудников. В основном девчонок. За мелкий прайс они были готовы бороться за внимание симпатичных руководителей.
На меня как на сына инвестора смотрели предвзято. Как на нарика-мажора.
Поблажек не было. Наоборот — немного гнобили.
Относительно ада с бессмысленной учёбой и уличной музыкой, новая работа казалась сносной.
В музее я постепенно становился увереннее. Не всегда шёл по стандартному сценарию экскурсии: добавлял факты из психологии, нейробиологии, книг, которые читал. Видел неподдельный интерес в глазах гостей. В конфликтных ситуациях научился быть терпеливым и учтивым. Помогал Гоггинс: армия как будто продолжалась, только вместо казармы были лабиринты, гости и коллективные неврозы.
Впервые получил зарплату.
Учился рассказывать текст экскурсии. Коммуницировать с людьми. Импровизировать в проблемных ситуациях.
Почувствовал, что стал менее аутизированным.
Прокачанное умение общаться помогало быть на дружеской ноге даже с жёсткими кадрами.
Помогал Гоггинс. И вспоминание армии — нынешние трудности казались хернёй.
В заведение пришла Рада. Моя одноклассница из школы.
Я уже рассказывал про Раду — гения с тяжёлым детством.
Решили встретиться тем летом. В первую же встречу она попросила мой комп, чтобы купить через интернет травки.
Тогда закладки были вновинку.
Я изголодался по женскому теплу. Около двух лет без женщины. Плюс служба.
Рада была в первую очередь другом. Интересным собеседником. Ей не нужно было сюсюканья. Она принимала меня как есть.
Рада призналась, что я ей всегда нравился в школе. Но предупредила:
— С головой у меня большие проблемы. Подумай, надо ли оно тебе.
Я решил дать отношениям шанс.
Однажды Рада позвонила в слезах.
— Пожалуйста, выручай, у меня большие проблемы.
Её поймали в магазине. Откуда она уже вынесла бутылок шесть Хеннесси.
— Жадность фраера сгубила, — так она сама описала ситуацию.
Ошибкой было возвращаться в один и тот же магазин.
Охранники завели её в свою комнату. Женщина-охранница поставила фингал под глазом.
Хотели передать в полицию.
Рада боялась — тогда отец выпрет её из квартиры.
Последний вариант — откупиться полной суммой краж.
Молила связаться с моим батей.
Стиснув зубы, я позвонил.
Отец был рассержен. Но согласился помочь. Мы поехали её вытаскивать.
Подвезли её до дома. Разговор был неприятный.
Я попробовал поговорить про альтернативный заработок.
— Ты ведь можешь работать репетитором, с твоим-то интеллектом…
Её ответ был мизантропным:
— Глупых людей лучше обворовывать, чем учить.
Впоследствии она рассказала, что иногда промышляла домовыми кражами.
Самой мрачной тайной оказалась смена имени.
Когда-то её звали Асей.
Они с приятелем решили ломануть какой-то склад.
В разгар ограбления их застукал охранник.
Рада оказалась в ситуации «бей или беги». Решила, что бежать не получится.
Решила сама нанести удар.
Прошибла охраннику голову арматурой.
По её словам, выжить он не мог.
Надо отдать должное — Рада никогда не воровала у нашей семьи. Постепенно с трудом, но выплатила долг моему отцу.
Рада позвонила рано утром. Попросила её приютить.
Она раздобыла блистер лирики и уже проглотила три или четыре таблетки.
Движ намечался мутный.
Она начала уговаривать съесть таблы. Отнекивался, но проглотил один или два.
Эффект — стрёмная седация. Потеря равновесия.
Она уже была готовенькая. Решила, что страйк её поправит.
Попросила сходить с ней до магаза.
По дороге она совсем размякла. Меня тоже штормило.
В магазине я уже насилу помогал ей стоять.
Она просто отключилась и начала падать.
Кое-как вывел ее на улицу.
Сознание возвращалось, потом снова отрубало. Изо рта Рады пошла пена.
Прохожие помогли уложить её на скамейку, вызвать скорую. Телефон как назло остался дома.
Карета приехала. Базовые показатели в пределах нормы.
Хотели её госпитализировать. Она пришла в сознание и начала рыдать. Опасалась, что у неё будут проблемы с учёбой и работой в психиатрии.
Расспросили про вещества. Рассказал как есть — только легалочка.
— Сейчас, прошу прощения…
Выбежал из кареты. Еле успел донести до мусорки. Меня тоже начало выворачивать.
Врачи сказали:
— Так, ладно, есть же у вас где перекантоваться? Аккуратно бери под руки и помогай ей доковылять. Отлежитесь как следует.
Подъём на второй этаж был самым трудным.
Рада распластывалась по полу в самые ответственные моменты.
Бесило. Думал, она притворяется.
Посчастливилось, что никто из соседей не спалил.
Как я её затащил и уложил на кровать — ума не приложу. Видимо, включился режим берсерка.
Постарался её успокоить. Поставил музыку.
Сам начал играть на гитаре и петь.
Она оклемалась. Начала немного улыбаться.
Помню, пел ей Кино — «Когда твоя девушка больна».
Теперь всегда вспоминаю эту историю, когда слышу эту песню.
Постепенно Рада пришла в себя. Под ночь уехала.