Моим спасением были книги.
Читал, чтобы не деградировать.
Толстой. Достоевский. Оруэлл. Солженицын. Шаламов. Марк Твен. Ницше. Камю. Бернар Вербер. Евангелие. Коран в русском переводе. Кант. «Цветы для Элджернона» и прочее.
Некоторые книги были в ленкомнате. Иногда можно было сходить в библиотеку. Что-то читал с телефона.
За чтение книг в непредусмотренное время меня частенько наказывали. Это стало прям мемом.
Как-то раз я наткнулся на книгу Зеланда.
Он рассказывал, что тоже служил. В захолустной части, где были проблемы с питанием, и они охотились на зайцев.
Каждый раз, когда солдаты заходили в роту, их заставляли бежать наперегонки. Последний мыл туалеты.
Зеланд увидел в этом зло. Желание сломить волю «стада». Сделать его управляемым. Развить в солдатах презрение к слабым.
В знак протеста он всегда специально приходил последним.
Такая дзен-борьба без борьбы.
Я себя тоже чувствовал изгоем, западником.
В армии таких людей не надо. А то солдаты начнут интересоваться литературой, искусством. Будут вместо устава учить гитару. Протестовать против несправедливости.
Плюс не ел мясо. Всё время хотелось жрать. Умудрялся постоянно по-тихому бегать в чипарь и покупать всякие ништяки. У меня появилась репутация хлебосола, у которого всегда можно было попросить подкрепиться.
Если палили — было то же, что и в ситуации с книгами.
В роте был лейтенант. Поначалу показался мне грозным. Оказался вполне адекватным. Тоже заказывал рисунки, подгонял ништяки.
А был сержант Пеликанов.
Суровый.
Любимым его фильмом была «Цельнометаллическая оболочка». Он просто обожал косить под инструктора из фильма, который всех задрачивал.
От него исходила немного правая арийская энергия. Любил называть нас фирменными фразами:
— Анализы.
— Клизмы.
— Смурфики.
— Девчата.
Пеликанов был ближе других к настоящему военному.
Другие контрактники, хотя и дрочили личный состав, но предавались пьянству, обжорству и блуду. Их не уважали и люто ненавидели.
Пеликанов же был подтянутым. Производил впечатление трезвенника. Хоть его и ненавидели даже больше остальных, авторитет у него был чуть ли не выше, чем у командира роты.
Были сержанты Слепнев и Напасов.
Про Слепнева уже говорил — неприятный булли, при этом любивший жаловаться на жизнь и говорить, как он ждёт завершения контракта, чтобы съебаться из армии подальше. Сидел уплетал в своём «офисе» кремовые кольца, которые привозили солдатам родственники. Лейтёха его подъёбывал:
— Заебал. Когда пойдёшь с нами кататься на лыжах?
Напасов поначалу произвёл адекватное впечатление. У него могло быть хорошее настроение — тогда всё было ок. Но если что-то его напрягало, мог построить роту и часами нас гнобить. Устраивать ПХД и прокачки.
Был сержант Наколин — озлобленный, погрязший в замкнутом круге взаимной ненависти в коллективе. Он мог иногда пытаться быть товарищем — просить играть на гитаре, хвалить, а потом опять задрачивал в наряде, называл меня Бильбо и обещал, что я до последнего дня буду втухать как проклятый.
Пределом всеобщих мечтаний были суточные увольнения. Скататься, увидеться с близкими.
Если что-то шло не по плану, наказание было суровым.
Один товарищ минут на пятнадцать опоздал с увала во время наряда Пеликанова. Это было воскресенье — священный день, когда могут дать отдохнуть.
Пеликанов приказал выкинуть все пакеты с едой, которую в выходные привозили солдатам родственники.
Потом построил нас. С семи до отбоя мы вместо отдыха делали следующее: на скорость одевались в уличную форму, потом на скорость раздевались до нателок и прыгали в койки, потом опять сломя голову одевались в уличную форму и строились — для того, чтобы получить порцию оскорблений и команду раздеваться.
Увольнения однажды закрыли для всей части — когда чел был пойман за пьяное вождение.
В роте не хватало людей. Дневальные и караульные работали на износ. Заступали через день.
Многие болели. На утренней поверке по уставу положено спросить, кому надо в санчасть. Спрашивалось по-другому:
— Каличи-пидорасы есть?
Если человек залёживался в госпитале, его могли загнобить ходившие вместо него в наряды.
Пеликанов как-то назначил долго болевшего караульного ответственным по сбору собачьего кала с территории части.
Собаки бегали по части стайками. Кормились вокруг столовой. Разносили мусор, который потом собирали срочники.
Однажды спецназ ГРУ устроил проверку нашей части.
Одного задремавшего караульного поймали. Надели мешок на голову.
Нас ночью подняли на антитеррор с боевыми патронами.
Начался полный пиздец. Антитерроры каждый день. Опять закрытые увалы.
Когда объявили, что скоро приедет главнокомандующий ВКС проверять часть — начался двухнедельный ад.
Разваливающуюся, погребённую в мусоре архаичную часть, когда-то советскую гордость — предстояло превратить в конфетку в короткие сроки.
Был рабский труд с утра до вечера без отдыха все две недели.
Генерал приехал и всё равно всех разъебал.
Стало немного полегче, когда Мехов демобилизовался.
Двое его друзей стали вести себя поспокойнее. Тем не менее рамсы продолжались.
Они видимо украли телефон у кореша, главного противника их уркаганской энергии. Тот в отместку по тихой украл телефон у кого-то из них.
Ночью двое подошли к его койке и предъявили. Он сказал что-то типа:
— Не пойман — не вор.
И начался замес.
Кореш достойно сражался. Было непонятно, кто победил.
Их растащили. Помню, как мы с Григохой держали одного из них, обездвижив.
Было ощущение, что скоро в роте будет мокруха.
Но на удивление — после драки кореш чуть ли не стал друзьями с ними.
Иллюстрация того, что смелость и умение дать отпор уважается. Это лучше, чем быть терпилой.
Я постепенно, без влияния Мехова, умудрился тоже построить с блатными товарищеские отношения.
С Русланом обычно не было проблем, если он был в хорошем настроении. Хвалил меня за песни под гитару. Слушал что-то из моих записей.
Арман постепенно тоже перестал напрягать.
Думаю, так или иначе, каждому не хватало того, что было у другого.
Возможно, Руслану и Арману недодали доброты. Она воспринималась как слабость. Думаю, они выросли с суровыми отцами, не дававшими им поблажек.
Я же, наоборот, нуждался в воинственной, толстокожей энергии. Возможно, меня и стоило отпиздить и научить драться.
В итоге блатные стали даже защищать меня. Когда, например, в мою сторону охуевал дежурный, осаживали его.
Однажды мы начали с ними в шутку бороться. Было приятно вспомнить самбо. Мне удалось разок уложить и того, и другого.
Почувствовал воодушевление.
Правда, я так устал в тот день, после внепланового ПХД всей роты из-за одного долбоёба, что пошёл в туалет и блеванул.
Был рад видеть перемену в Армане.
Сначала, если он видел, что у кого-то есть ништяки, мог в наглую подойти и отобрать. А тут внезапно он купил себе неуставной еды и поделился с пацанами с нашего кубрика.
Руслан, увидев, что я решил порешать примеры из книжки ЕГЭ по математике, вежливо попросил его подтянуть.
Я объяснил материал. Руслан постепенно врубился, благодарил меня и называл гением.
На дембеле с обоими пацанами мы попрощались, по-братски обнявшись.
Поначалу, когда пошёл в армейку, от родителей было лишь удивление и поддержка.
Летом как-то довольно лампово встретился с мамой. На мою удачу кто-то из моей роты поинтересовался, к кому она приехала. Узнав, что ко мне, сказали:
— О, Узбек. Отличный товарищ.
Приятно было услышать эту похвалу от матери. Тогда у неё появилось ко мне немного уважения. Она свозила меня в пиццерию неподалёку.
У самой мамы был непростой период.
Её позицию в фарме сократили.
Она лечилась от своего заболевания крови.
К этому добавился недавно обнаруженный рак у деда.
А позже летом дед с бабулей попали в аварию. К счастью, отделались лишь сломанными пальцами и побитой машиной.
Летом дали суточное увольнение в честь дня рождения, вместо города мы поехали на дачу с семьёй. Моим планом было нарисовать Авроре граффити с её портретом.
Там был ещё с моего детства легендарный забор вдоль проезжей дороги. Мой персональный холл-оф-фэйм.
Я пиздец рисковал. Если бы кто-то решил вызвать на меня наряд…
Это был лучший день того года. У меня получилось крутое граффити, которое понравилось Аве.
Успел в последнюю минуту вернуться. Был как раз наряд Пеликанова, сказавшего:
— Чё, мол, повезло тебе?
Через некоторое время увидел у Авроры фотки с новым парнем.
На удивление, не испытал особых страданий. Даже испытал облегчение, что любимый человек, которого я, по своему мнению, был не достоин, больше не привязан.
Признаюсь, когда меня травили и заставляли втухать, я иногда представлял, как вернусь к Авроре. Видел эти димедрольные сны.
Но в процессе ментального эксперимента ощутил: после унижений, через которые пришлось пройти, я чувствовал бы себя ещё более недостойным быть мужем и защитником этой девушки.
Хотя во мне начало пробуждаться нечто. А именно — желание освоить боевые искусства и вернуть себе уверенность.
Моё граффити ей было от чистого сердца. Не чтобы снова привязать её к себе.
Я чувствовал, что за мной перед ней должок. Хотел просто сделать приятное человеку, который и так подарил мне столько любви.
Я решил летом, может снова в протест системе, с вегетарианца стать веганом.
Отказался от молочки. На удивление, вспоминаю то время с ностальгией. Были такие дни, когда служба шла тихо и безмятежно. Плюс был чист от веществ. Читал Толстого и религиозные книги.
Был такой, казалось бы, тривиальный момент, который врезался в мою память.
Мы сменились с наряда. Помыли каждый дневальный свою территорию.
И вот я иду с товарищем выносить мусор.
Мы опустошили контейнер. Идём обратно.
И на меня снизошла какая-то трансцедентальная благодать.
Это была благодать сознания, очищенного от животной пищи и городской суеты. Закалённого физической нагрузкой и режимом.
В меня как будто вливалась энергия такая мощная, что моему сознанию не хватало процессорной мощности её объять.
Энергия щедрой и изобильной вселенной.
Полгода было уже позади. И было ощущение, что выйду и заживу неимоверно крутую жизнь. Жадно наброшусь на творчество.
Возможно, это был своеобразный психоз. Подобно блаженству, которое находило на Достоевского перед припадком эпилепсии. Но этот момент вгрызся в моё сознание.
Не знаю почему — но я вспоминаю этот момент каждый день.
Когда у меня плохое настроение, ничего не хочется делать, хочется бухать или жаловаться — я вспоминаю себя в тот момент.
И это подстёгивает меня.
Была надежда, что последние месяцы службы будут более лайтовыми. Оказалось, наоборот.
Контрактники, служившие в своё время два года, смотрели на нас с издёвкой. Они любили рассказывать, как в их времена была настоящая служба, когда пиздили табуретками.
Был ещё такой кадр — старшина, вернувшийся с контракта в Сирии.
Там он поучаствовал в реальных боевых действиях. Ходили слухи, что убивал, и рассказывал про постоянные отправки грузов двести и триста.
Чем-то он напоминал как раз мента из фильма «Груз 200». Подрабатывал таксистом. По-тихому продавал положенную по уставу солдатам новую форму, им же выдавал старьё.
На меня он смотрел как на обезьянку, вафлера, которого обрабатывать удобно.
У меня спиздили телефон, который я прятал под матрасом другого подразделения.
Думаю, это был Сифонов.
Каким-то образом его сделали дежурным.
Сифонов мне завидовал. Пытался по-мусорски доебаться.
Я попробовал ему предъявить за телефон. Он засуетился. Прямых доказательств не было. Мы чуть не попиздились.
До дембеля он загасился в каличке.
Мои физические и психические ресурсы тоже подтачивались.
У меня была температура. Загаситься мне не давали. Слепнев мне дал терафлюшку:
— Давай, ебашь.
Через день или два достали градусник. Тридцать восемь и девять.
Тогда уж разрешили загаситься.
Последний мой наряд перед дембелем был с Пеликановым.
От нечего делать снова читал. Евангелие. Пеликанов меня застукал.
Думаю, ему доставляло особое удовольствие осаждать демобилизовывавшихся солдат.
А мне, спалившемуся с Евангелием, он сказал:
— Смотри. Я утром проснусь, сделаю себе кофейку, буду строить роту, и в этот момент хочу услышать свой любимый звук — как ты шуршишь в туалете.
Вот так я и ушёл на дембель. Помыв напоследок полы и сменившись с наряда.
Полагалось уходить в парадной форме. Но старшина мою забанчил.
Когда выяснилось, что мне не в чем уходить — он меня захуесосил и со скрипом отдал какой-то старый комплект формы мне не по размеру.
Батя забрал меня. Мы поехали домой.
Особых восторгов не было.
Свобода внезапно была не мила. В душе была дыра от всего, что произошло за год.
Не было той желанной волшебной воли. Было возвращение в то же, что было до армии. Только теперь меня мучили кошмары о новом призыве. От которых я орал, просыпаясь среди ночи, пугая всех в доме.
Мне до сих пор снится этот кошмар. Снова призыв в ту же роту, с теми же людьми.