Мы поехали на распределитель. Оттуда на электричке в хвалёную часть Кобинку.
Первый месяц предстояло жёстко втухать. Курс молодого бойца.
— К Моржеву? А, ну тогда пусть покурят последний разок… — сказал наш ответственный.
Мы заехали. Проехали по показной аллее с выстроенными в ряд истребителями. Подъехали к старой сталинской казарме. Поднялись в роту. Уже сказали отбой. Нас встретили не очень приветливо.
Прапор окинул нас суровым взглядом.
— Ну что, девчата, ща пять минут обоссаться и обосраться, передёрнуть затворы, и пулей уебались по койкам. Услышу суету — подниму всех.
Помню это первое «рота, подъём!!!».
Хотелось проснуться ещё раз. Но это была явь — старые койки, вокруг лысые охуевающие новобранцы, так же постепенно принимающие свою новую реальность.
Нас повели в столовую.
Решил не прогибаться. Продолжить свою вегетарианскую диету.
Конечно, я был белой вороной. Инопланетянином, прилетевшим из Канады в прославленную Сталиным ВВС-часть.
Сдвиг парадигмы был капитальный.
Каждую субботу была уборка казармы.
Вышел жирный свин Харин. Обматерил нас. Пригрозил за проёбы суровыми наказаниями. Приказал драить и мыть всё.
Койки выносили в коридор — «взлётка». Готовили чаны с пеной. Разливали пену по всему полу, потом собирали совками и мыли. Туалеты, раковины, зеркала.
Кобинка была конкретно «красной зоной». Через мытьё туалетов и полов проходили все поголовно. Пытавшихся проебаться жёстко наказывали. Физическими упражнениями, лишениями, выговорами. Могли построить всю роту и заставить отжиматься, пока «блатной» не пойдёт шуршать в туалете, как ему было приказано.
Отказников не было.
Меня флэшбэчило смесью мультфильма «Унесённые призраками» и «Реквиема по мечте».
— Позорище, каждый из вас! — подбадривал Харин, патрулируя процесс мытья казармы.
Ротный Моржев был выходцем из ВДВ. Топил за уставной порядок. Мелкие контрактники его недолюбливали.
За курение, палево из магазина, небрежно сказанное слово можно было здорово налипнуть.
Все грезили волей. Мини-выходным, который давали после месяца службы и присяги. Многих этого выходного лишили.
Мы учили устав. Ходили маршировать и репетировать присягу. Был тридцатиградусный мороз.
Некоторые не могли принять своё новое положение. Могли разрыдаться прям в строю перед командующим. Были и кадры, которые тупо падали от стресса, прям во время построения.
Треть или половина роты загасилась в санчасть.
В казарме ходил какой-то вирус. Меня скосило. Гаситься до последнего не хотел. Мне измерили температуру и приказали идти лечиться. Около тридцати девяти.
Санчасть была в затхлом состоянии. Здание, построенное ещё до Второй мировой. Мне выдали засаленный халат, наверно ещё из прошлого века.
В воздухе был запах смерти.
Медсестра-бабуля увидела, что настроение у меня так себе. Сказала что-то типа:
— Ну, крепись сынок. Щас-то год хотя бы. А вот раньше. А вот когда я в Афгане работала — у всех были вши.
Сделала мне укол димедрола.
Приснилось, что гуляю с Авророй где-то за границей.
Проснулся от шума истребителей.
После присяги предстояло распределение по ротам. Часть состава отправляли в Липецк. Часть в роту авиаобеспечения и сводную роту разнорабочих. Везунчиков — в штаб, связь и демонстрационную базу.
Больше всего остерегались распределения в роту охраны.
Приходил к нам дембель. Толкнул назидательную речь про то, как служить. Сказал — если вы разумные, постарайтесь избежать роты охраны. Это было единственное подразделение, где несли реальную службу с оружием. Охраняли аэродром и склады с оружием. Была более строгая дисциплина.
Меня вроде наметили в роту связи. Как-то к нам пришёл офицер из штаба, попросил одного бойца с хорошим почерком заполнить книгу авиационной группы. С заданием я справился хорошо.
Меня приметили.
Выдохнул.
Прошла присяга. Родители приехали, повезли домой пировать. Несмотря на вегетарианство, я ощутил, что стал здоровее себя чувствовать, питаясь по распорядку. Еда в части была относительно сносная.
Я нашёл в ленкомнате книгу Ницше. Тогда это было моим сокровищем. Источником духовных сил. Раздобыл себе ручку и бумагу, писал стихи.
В коллективе отношение ко мне было нормальным. Конечно, не без шуток про очки, маленький рост и астральную отрешённость, которую было трудно скрыть.
Никнеймы у меня были по типу «Канада», «Джа».
Прям в день моего увала позвонила Аврора.
Чудное совпадение. Ей надо было вернуться в Москву продлить визу. Мы решили встретиться.
Она не знала ещё про мою отправку в армию.
Думаю, я её ошарашил. Особенно учитывая её либеральные взгляды.
Помню добрую атмосферу, несмотря на всё.
Мы с батей проводили её до дома. Это было последним разом, когда мы виделись.
Мы обнялись. Сказал ей:
— Будь счастлива.
И уехал в часть.
Меня подстерегал нежданчик.
Видимо, ребята со связями заняли все блатные места в лайтовых подразделениях. Включая мою бронь.
Меня и нескольких других построили и сказали подниматься с вещами в роту охраны — это был тихий шок.
Поначалу контрактники и уже ассимилировавшиеся в роте рядовые не напрягали новобранцев. Были даже позитивные высказывания: смотрите, как тут всё чисто, аккуратно.
Мы, новенькие, тоже утешались между собой. Говорили — тут вроде всё адекватно, будем служить как настоящие мужики, с оружием и усиленной физпрокачкой.
Нас повели сдавать психологическое тестирование для допуска в караул.
Понятия в роте были такие — нормальные пацаны все ходят в караул. Были те, кто не проходил по разным причинам. Не выучил устав или психически не был допущен.
Эти становились дневальными. Вместо караула — наряд по роте, с уборкой, дежурством на тумбе и подачей команд роте.
Караульные и дневальные в свободное от нарядов время занимались физподготовкой, осваивали стрельбу из автомата, участвовали в антитеррористических мероприятиях. С бронежилетами и автоматами выдвигаться на защиту части. Часть была известной, всех нередко взъёбывали, объявляя тревогу.
Проверки высокопоставленным начальством были частыми. Перед проверкой — авральные мероприятия по наведению марафета.
Тем не менее проверяющие постоянно разъёбывали высшее начальство за безалаберность. У Кобинки между своими была репутация зажравшегося захолустного места, от которого ничего не осталось, кроме боевой славы прошлого столетия.
Командир роты был татарином. Дал задание нарисовать стенгазету.
Я так хорошо справился, что получил благодарность от командира. Теперь ежемесячно у меня была эта приятная халтурка. Когда мог спокойно рисовать. Мне выдавали телефон для этого дела, который можно было только час в день по правилам.
Это придало блатную ауру. Другие шли чистить снег или подметать, а я сидел в наушничках, рисовал эти стенгазеты.
В роте была старая гитара. Ещё одна моя отдушина.
Никто не ожидал рядового, который поёт и играет Californication, что-то из SOAD и так далее.
Контрактники стали меня звать в каптёрку играть им песни. Интересовались жизнью в Канаде. Ловили приколы с такой экзотической птицы, как я, в таком-то подразделении.
Ещё одной моей «суперспособностью» было рисовать портреты. И товарищи, и начальники просили рисовать своих девушек. Меня нечасто, но освобождали от нарядов, подгоняли ништяки из магазина.
Помню, как-то проснулся, и «рота, подъём!» не звучало как какое-то проклятье.
Я ощутил радость.
Предстоял новый день, когда могло произойти что угодно. Жить стало интересно. Подстерегал новый опыт.
Это было кратковременное вдохновение перед столкновением с реальностью.
В роте был единственный дембель — Мехов. Чел из Новосибирска с судимостью. Ростом под два метра.
Он был омерзительно борзым. Поначалу относился ко мне хорошо. Восхищался игрой на гитаре. Говорил, что будет меня защищать.
Он и пара пацанов — один из Анапы, другой московский осетин — сбились в этакий «блатной юнит». От них исходила атмосфера повелителя мух.
Все трое занимались ММА, участвовали в соревнованиях в части. Постоянно брали на понт. Могли на ровном месте напрягать и хуесосить более спокойных и невыёбистых товарищей. Вымогать деньги и угрожать.
Классическим приёмом было: кто-то забывал ремень или подсумок там, где они лежать не должны, булли забирали вещь и возвращали только за ништяки или бабки. Если же ты отказывался, они сдавали вещь контрактнику, который мог тебя взъебнуть.
Неуставные взаимоотношения практиковали и контрактники.
Хоть командир роты ко мне относился хорошо, возможно я привлёк к себе слишком много внимания. Своим имиджем редкой творческой птицы.
Многие озлоблялись, когда закручивали всю их свободу и относились как к животным.
Я, видя, как они выбивают деньги у Земы — тихого забитого паренька, которого все выбрали козлом отпущения за его интеллигентность и субтильную натуру — заступился за товарища.
Попробовал поговорить с борзыми, что такое хорошо, а что плохо.
Этим я подписал себе абонемент на месяцы психологических пыток.
Сначала троица обсудила, что меня надо отменить. Начала постоянно задирать. А также заключила альянс с сержантом Слепневым — он присоединился к травле.
Был как раз разгар тревог. Первые стрельбы в минус тридцать. Постоянная физуха.
Честно говоря, ничто из физической работы в армии не было так тяжело, как психологическое насилие.
Учитывая предрасположенность к депрессии, своё вегетарианство и канадское дружелюбие — я был абсолютно не готов. Как будто выбили почву из-под ног.
Следующим моментом была чистка оружия.
Мехов незаметно украл у меня маленькую детальку.
За любые проблемы с оружием, когда его сдаёшь, или недостаток деталей в автомате — можно было жёстко схлопотать. Он мне поставил условие: завтра принести ему косарь, либо грозился меня отпиздить.
Два его дружка смотрели на меня с хищной улыбкой.
Можно было пожаловаться командиру на неуставные отношения. Но результат был бы внатуре как на зоне.
В моменте командир мог бы прикрыть мой зад и вкатать выговор нарушителям. Но потом меня бы по любому отпиздили. Один из троих вообще любил хвастаться связями, через которые можно заказать убийство.
Если бы я сдал контрактников, подыгрывавших «блатным» — командир бы мог их отчитать, пока был в роте. Но потом он бы ушёл в штаб. Контрактники бы построили роту, выставили бы меня стукачом. Объявили бы внеочередную генуборку казармы. Либо прокачали бы всех физухой до блевоты.
Тогда, сдавая автомат, не мог сдержать слёз от травли.
Контрактники это заметили. Вызвали на допрос.
— Давай колись, кто напрягает.
Не стал раскрывать. Сказал просто — скучаю по своей собаке. Тогда она только появилась в семье.
Тем не менее, контр построил роту. Затёр речь про то, как все мы охуели. Сказал что-то типа:
— Заебали друг на друга стучать.
Это звучало как клевета в мой адрес — несмотря на то, что я никого не сдавал.
Мехов был дежурным по роте. Среднее звено между ответственным контрактником и дневальными. Он обязан был следить за дневальными.
Это и было моей пыткой. Я знал — если не отдам косарь, он задрочит меня в наряде.
Передал ему деньги.
Вложив предварительно в дисциплинарный устав.
На странице про вымогательство.
Мехов и его дружки — плюс контрактники-орки — начали меня травить.
В меня летели слова:
— Затупок.
— Педик.
— Дура ебаная.
— Лягушка.
— Инвалид.
— Полторашка.
Ещё один сержант называл меня Бильбо.
Мехов и сержанты заставляли мыть сортиры. Отжиматься по пятьдесят раз за любое замечание. Мех мог начать душить или бить ногами. От его дружков поступали угрозы по типу «я тебе ебучку разобью».
Я смотрел на них и говорил, что не боюсь их. И что всё равно они не правы. Что всё зло так или иначе к ним вернётся.
У меня снова начались неврозы.
Снова пиздил себя по голове. Разговаривал с собой в таком ключе:
— Я ж этого и хотел. Наказать себя за свои грехи. Вот я и втухаю.
К сожалению, понял — убить себя будет непросто.
Из оружия у меня был лишь тупой штык-нож. А за членовредительство могли отправить в штрафную роту.
С одной стороны — ненавидел свою доброту. Впитал и буддизм, и Майкла, и Канаду, и вегетарианство.
С другой стороны, репутация доброго и адекватного — ха-ха — товарища собрала вокруг меня наиболее вменяемых людей в коллективе.
Мы начали обсуждать, как совместно противостоять беспределу.
К сожалению, особо сделать ничего мы не могли. За драки жёстко наказывали весь коллектив.
Так или иначе, вокруг меня появились друзья.
Витальев — с ним мы беседовали о вере и литературе. Приблатнённые его ненавидели — он мог бескомпромиссно отреагировать. С ним пару раз были драки, после чего рота бегала марш-бросок.
Большенко по кличке «Большой» — нормальный чел, которого не напрягали ввиду его габаритов. Он мотивировал меня стоять за себя.
Рядовой Светлота — харизматичный крупный добряк. Умудрялся не теряя достоинства адекватно общаться и с нормальными, и с проблемными. Не быть слишком мягким, но и не допускать беспредела.
Першов по никнейму «Старый» — пошёл служить в двадцать семь лет. Душевный и юморной товарищ, хорошо играл в шахматы.
Шамиль — мой земляк, парень небольшого роста. Несмотря на это, пользовался авторитетом блатных. При этом не зазнавался, достойно переносил тяготы службы.
Бодренков — без выебонов, интересовался искусством.
И ещё несколько ровных кадров.
Был также дежурный Сифонов. Гнилой чел, который фанател с Мехова и подлизывался к нему. Гопник из Пензы.
Блатные его хуесосили — именно за попытки к ним примазаться, не обладая физической силой и авторитетом.