И вот настала пора снова прощаться.
Проводил её в аэропорт. Не выдержал, начал плакать перед её отлётом. Это передалось и ей.
Хотелось исполнить что-то истерическое. Сказать — забей на билет, останься со мной ещё. Давай поженимся.
Я посмотрел на неё.
И представил, что пройдут годы.
Я подумал о своей матери и отце. И от этого стало жутко не по себе.
Эмоции кричали: «Родная, останься, выходи за меня».
Разум говорил: «О нет, что угодно, но мы никогда не будем как моя мама и мой батёк. Только не это».
Когда я поехал из аэропорта, начался лютый ураган. Просто безумная погода.
Это было начало конца. Конца моей канадской кампании.
Жизнь стала какой-то призрачной. Я учился из-под палки, много пропускал.
Загнался, что не имею права есть ничего животного. Ни рыбу, ни молочку.
Мне приснился сон — смотрю на пачку роллов в магазе. Так хочется, но говорю себе: «Нет, тебе нельзя».
Питался в сабвее веганскими сэндвичами, микроволновым картофелем, сухариками и сникерсами из вендинговых аппаратов. После семи там ничего не работает, только доставка пиццы за космический прайс. В этом плане Россия выигрывает.
У меня возникла поистине стрёмная идея.
Мне нужно пойти ночью гулять в заповедник, где можно встретить медведя. А там будь что будет.
Поначалу каждый шаг давался с трудом. Постепенно я втянулся.
Это стало моим ёбнутым хобби. Оно придавало мне смелости. Возможно, помогало сжечь кортизол.
От прямого суицида меня отталкивали мысли о том, как больно будет моим родным.
И ощущение, что я ещё недостаточно сделал.
«Вот запишу альбом, там посмотрим…»
Это был лёгкий флирт со смертью. Гулять по опасным тропам в чаще в кромешной тьме.
Бывало, засяду где-нибудь в тёмном углу в исступлении. Давай себя кулаком по роже херачить.
— Вот это тебе за это…
— А это за то…
На плаву держала тема с выставкой.
Договорился к дате привезти в галерею свои арт-объекты. Сделал новую работу со встроенными колонками.
Галерея называлась Ayden. В ней когда-то выставлялся Obey. Также 3D-граффитчик Peetah.
Работы я привёз. Сам занимался развеской.
В день открытия моя депра обострилась. Я не смог вылезти с кампуса. Тупо пропустил прикольную тусу с художниками.
Самое обидное — я не просто пропустил тусу. Я пропустил шанс быть тем человеком, которым хотел стать: художником, приходящим к своим работам, общающимся с людьми, принимающим внимание. Вместо этого сидел на кампусе в липком коконе стыда. Работы висели в галерее, а я не мог вынести собственного присутствия в мире.
Цены на работы я немного завысил. Выставка шла, может, месяц.
Продаж не было.
Родители звонили часто. Это были неприятные разговоры. Они чувствовали, что у меня что-то не так.
Мама даже выбила себе возможность приехать ко мне — через схему с семинаром своей фарм-компании.
Это был театр, где я играл более-менее вменяемого себя. Маме как всегда надо было наводить порядок в комнате, уговаривать подтянуться по учёбе.
Позже в России с моей мамой произошло ЧП.
Я разговаривал с ней перед её тренировкой. Разговор не клеился. Она сказала, что собирается в спортклуб. В глазах её как будто были тревожные сигналы. Есть у неё что-то, какой-то ревматоидный грайнд, борьба со стрессом через постоянную работу и нагрузки.
Через некоторое время позвонил отец.
Он сказал, что мама в реанимации.
После тренировки она отключилась. У неё случился микроинсульт.
Несколько дней она была на грани. Состояние стабилизировалось, но обследования выявили у неё опасное заболевание крови.
Эти события встряхнули меня. Заставили по возможности закрыть то, что ещё можно было закрыть по учёбе.
Это были одни из самых хуёвых дней. Я — гниющий и бесполезно пропадающий в тоске за счёт человека, который дал мне всё и находится между жизнью и смертью.
Состояние мамы постепенно улучшилось. Ей прописали препараты с побочками в виде депрессии. Долго длилась эта неопределённость. Благодаря небесам она излечилась. Но жизнь уже не была прежней.
Хотел бы отметить Грэма Баубрика. Учитель по канадскому праву. Крутой мужик, которого до сих пор вспоминаю.
Строгий, но чрезвычайно харизматичный и юморной. Раньше был крутым адвокатом и высокопоставленным местным политиком. Теперь посвятил себя обучению студентов.
Чел каждый день вставал в пять тридцать. Бегал пять километров. Не ел мясо. Дико богатый — но ездил без выёбонов на дизельном VW Jetta.
Он был из тех взрослых, которые дисциплинируют не унижением, а собственным примером. Для меня это выглядело как другая модель силы. Не армейская, не понтовая. Собранная.
Грэм напоминал нам, что несмотря на трудности, мы одни из самых привилегированных людей в мире, которым выпал шанс учиться в демократичной среде, в окружении потрясающе красивой природы. Он отгонял жалобное настроение.
Аслан, в отличие от мамы и Авроры, со мной не церемонился.
Он был просто хорошим другом. Необычайно умным челом. Одним из лучших в мире игроков в доту.
С ним можно было поугарать и поболтать наславу. Он мог меня встряхнуть, обругать мою расхлябанность, заставить взять себя в руки.
У него были свои загоны. Родственника ложно осудили и посадили в тюрьму в СНГ. Он питал ненависть к русскому режиму. Изучал философию Ницше, Камю, Сартра. Знал каратэ.
У него был прагматизм и здоровый похуизм, которого не хватало мне, пиздострадальцу.
Думаю, он тупо дал себе установку — во что бы то ни стало пропахать в этом вузе до момента, как пойдёт на работу. Сейчас он стал высокооплачиваемым специалистом, на которого равняюсь.
В последние канадские месяцы мне немного помогало общение с ребятами с радио.
Местные ведущие были в некотором роде изгоями, как и я. Они ушли из вуза в надежде заняться творчеством. Курили много травы. Жили с родителями, с которыми были напряги.
У ребят была студия. Мы часто джемили — либо на радио, либо на студии. Никто тебя не осуждал за ёбнутые джемы. Сами эти люди исполняли супер странное музло.
Было здорово знакомиться с новыми синтезаторами, осцилляторами, терменвоксом и прочими вундервафлями.
Меня уже исключили.
Батя приехал. На удивление, настроен он был довольно демократично. Даже изъявил желание дунуть — мы с Асланом переживали, чего ждать.
Зачем-то батя захотел съездить в Лос-Анджелес.
Снял жильё в пригороде, в пустыне рядом с Palms. Стояла сорокаградусная жара.
Батя начал интересоваться медитацией. Мы медитировали по курсу Игоря Будникова. Занимались йогой.
Меня маленько поправило.
В конце путешествия заехали ненадолго в LA.
Из достопримечательностей единственное, что хотел посмотреть — стена памяти Эллиотта Смита. С рисунком, на фоне которого он стоит на обложке альбома Figure 8.
Зашли в магазинчик неподалёку. Solutions. Мастерская. Чел специализировался на кастомных аналоговых колонках и усилках.
Он сказал, что знал Эллиотта.
Тот был его клиентом.
Батя дал мне выбор — уехать на родину или остаться.
Решил уехать.
Мы с Асланом и батей в последний раз поднялись на Граус-маунтин. Аслан сказал, с моим отъездом закончилась его молодость.
Сразу появилась атмосфера взросления и серьёзности.
Что же, я вернулся в Москву.
В Москве подбодрило то, что мой альбом попал в топ паблика «Родной звук». Мне предложили сотрудничество на лейбле. Заплатили символический косарь. Сами раскидали мою музыку по площадкам. Даже немного прорекламировали альбом в интернет-журналах.
Появилась надежда.
С другой стороны, я был конкретно ослаблен. Размягчён до предела.
У меня началась паранойя.
Были мысли, что родители наняли Аслана, чтобы тот был моим покровителем в Канаде. Что за мной следят.
Надо было меньше курить. Может, подсознательно вернулся с мыслью оградить себя от стаффа — в РФ найти его было куда сложнее.
Отхода и синдром отмены были катастрофическими.
Родители начали напрягать, спрашивать, что со мной не так. Не мог им всего в двух словах объяснить. Просто сказал про свою паранойю и про то, что курил траву.
И заплакал.
Как-то я наткнулся на фото мёртвого Майкла Джексона.
Не знаю почему, но я испытал зависть.
Вот он — человек, который отмучился.
Помню, мне говорил один чел: обрати внимание, на его концертах люди всегда плачут.
Внезапно я начал взахлёб слушать Майкла.
Наверно, я слишком надеялся на свой альбом. А послушав короля, понял, какая бездна работы между моими соплями и его классикой.
Можно сказать, что возможно Майк спас мне жизнь.
Другим моим вдохновением стал Афекс Твин. Этакий антипод Майкла. Его музыка оказывала терапевтический эффект. Помогала выносить русскую тоску. Давала ощутить эхо психоделических медитативных молекул, к которым у меня теперь не было доступа.
У меня болела рука после канадского психоза с битьём себя по голове. Решил сходить в травмпункт.
Оказалось, я сломал палец. Обратился поздновато, он уже начал немного криво срастаться. Хотели ломать снова, чтобы исправить. В итоге забили.
Слушал Веню Дыркина. Читал Ницше.
С Авророй были на редкой, но позитивной связи. Подбадривала меня. Говорила, рада, что с лейблом был разрул. Правда, после первой вспышки интереса начался мертвый сезон.
Тогда выбрал режим hard.
Мне пришла в голову идея — я просто пойду бегать и умру от истощения.
В этом была самурайская нота. И возможно это не было бы таким сильным ударом для родных, как петля или нож.
Как-то ночью я пробежал семнадцать километров по району.
Это не убило меня.
Но как будто наоборот прибавило энергии. Я поверил, что могу больше, чем кажется.
Однажды родители приехали. Сказали, что хотят поговорить.
Насели на теме продолжения учёбы в вузе.
У матери накипело. Сказала что-то типа: она не могла представить, что её гениальный талантливый мальчик, которым я когда-то был, спустит весь свой потенциал в унитаз вот так.
И добавила — если не пойду учиться, пусть ухожу в армейку.
Отец никогда не любил спорить с мамой на нервяке. Он начал подпевать. Сказал, что считает себя неполноценным, потому что его мать сделала ему откос от службы. В те времена, правда, направляли в Афган.
Сказал, что настаивает на моей службе.
Я прикинул одно к другому. Их мнения и свои тёмные желания.
И вывел: смелая идея. Лишь бы уйти от этой жалкой жизни. От родителей, которых я и ненавидел, и чувствовал перед ними стыд за свои провалы.
Думал — было бы неплохо умереть там на службе.
Либо режим, дисциплина и мужицкая жизнь немного воскресят и вернут меня из могилы. Подобно семнадцатикилометровой пробежке.
Пошёл в военкомат.
Меня там не ждали. Анкета была где-то в дальних папках. У меня была бронь по астме, которую мама давно выхлопотала.
Начали расспрашивать. Сказал — готов отправляться.
Надо было в поликлинику, отменить свою астму.
Мама была в шоке. Она не ожидала. Думала, что решу продолжать учиться.
Никаких военных связей у родителей не было. Видимо, я произвёл хорошее впечатление на начальника военкомата своей бескомпромиссностью.
Меня заверили, что послужу спокойно недалеко от Москвы.