Меня зовут Мишель. Имя необычное для России. Родители, кажется, по приколу так решили — чтобы было созвучно с Уэльбеком. Сами они познакомились на конкурсе французской песни в Казани, оба из местной интеллигенции. Фамилия у меня Узбек, но родственники все татары.
Мамину линию в революцию раскулачили и отправили в Узбекистан. Там они поменяли фамилию. До того она была — Белоцарутдиновы.
В Узбекистане родственники устроились не сразу, но со временем стали уважаемыми врачами. Сестра бабушки была главным акушером города. У кого-то даже появился немыслимый для той эпохи коттедж с бассейном и личным водителем. Потом семья вернулась в Казань. Так в моей крови смешались татарская интеллигентность, советское выживание, врачебная строгость и какой-то восточный изгиб судьбы.
Прадед мой по отцовской линии чудом выжил в голоде в Поволжье.
С отцовской стороны тоже было не сахар. У прабабушки отца убили в поезде за мешок зерна. Её мать не выдержала горя и умерла. Девочек приютили чужие пожилые люди, но там был сын, который их не любил и говорил, что их надо убить. Как-то они всё равно выросли. Прабабушка стала первой пионеркой в своём селе, ездила на первый слёт пионеров в Москву, потом учила детей.
Её мужа, моего прадеда, тоже перемалывала история. Отца раскулачили и сослали в Сибирь. Мать умерла от рака. Отец потом чудом вернулся из ГУЛАГа, но ослеп. На этом фоне история с бабкой-людоедкой звучит не как фольклор, а как ещё одна глава русской биографии, где нормальность давно сорвана с петель.
Бабка-людоедка подманила его, отощавшего, пирожком с мясом. Завела к себе в избу. Уложила спать. Он почувствовал неладное и убежал.
Позже её поймали. Под полом нашли детские останки.
В Великую Отечественную он был в окопе, когда прилетел миномётный снаряд, который убил обоих его товарищей — справа и слева. Прадед уцелел. Дослужился до офицерского звания. После войны стал главным агрономом района. Умер рано — от обширного инфаркта.
Прадед мой по материнской линии тоже прошёл войну. В начале немецкого наступления вывел подразделение из окружения. Дослужился до офицерского звания, имел награды. После победы некоторое время служил в восточном Берлине. Вернувшись, написал книгу о своих фронтовых приключениях, возглавил местный совет ветеранов.
Ему хотели присвоить генерала. При условии, что он публично поддержит вторжение советских войск в Восточную Европу во время бархатных революций.
Он отказался.
Остаток жизни посвятил работе с ветеранами. Когда я тонул в бездушном канадском комфорте, я слушал аудиозаписи его рассказов о войне. Помогало.
Мать росла в Казани, в семье врачей.
Дед мой — отец её — был профессор. Тоже из военных, служил несколько лет в СНГ офицером медслужбы. Когда у него что-то случалось с пациентами, напивался встельку. Бил посуду.
Бабушка моя — главврач. Она выросла в Узбекистане, после того как семью сослали. В детстве её гнали собирать хлопок. Семье удалось впоследствии вернуться в Казань.
Бабушка выбилась в главврачи не потому, что жизнь была доброй. Скорее наоборот: её будто с детства учили, что слабость — это роскошь. Отсюда в семье и появился культ работы, чистоты, дисциплины, правильного поведения. У этой силы была обратная сторона: рядом с ней трудно было просто быть ребёнком и не оправдывать ожиданий.
Маму держали в строгости.
Она должна была после школы драить квартиру, стирать, готовить. Учиться в матшколе. Ходить в музыкалку. За плохие оценки и проступки бабушка прописывала ей чапалахи.
Однажды мама возвращалась вечером домой, и в подъезде её зажали два уркагана и чуть не изнасиловали. Она закричала, позвала своего отца. Слава богу — от неё отвязались.
В семье появилась депрессивная нота, фрустрация и усталость от среды.
Восьмидесятые. Девяностые. Дед к концу совка ослабел. Когда мама была мной беременна — у него случился инсульт. Он умер.
Бабушка почему-то стала винить себя. У неё начался ревматоидный артрит. Постепенно перестала работать главврачом и ушла на пенсию.
Отец рос в Татарстане. Его мать была школьной учительницей, потом завучем — больше тридцати лет в школе. Строгая. Пуританка. Отец отца — инженер, тихий мастер на все руки. Три года служил на Байконуре, где за то, что починил какую-то поломку на космодроме, ему дали недельный отпуск.
Сам отец рос немного бунтарём. Слушал Led Zeppelin, Black Sabbath, Beatles. Играл в группе. Записал с друзьями пару авторских рок-вещей. Один раз я включил их запись в парке Горького, и прохожий пытался её зашазамить — не верил, что такое могли сделать в советской глубинке.
В третьем классе отца с корешем поймали в школе. Они продавали другим школьникам порнографические картинки. Для строгой матери-учительницы, пуританки, это был разрыв шаблона.
В нём рано смешались рокер, предприниматель и мальчишка, которому тесно в правилах. Батя с друзьями устраивал дискотеки, знал людей, которые могли достать что угодно, и при этом умудрялся оставаться человеком семейным, ответственным, даже слишком. Потом он часто говорил, что семья сожрала его творческий потенциал.
В девяностые он зарабатывал как мог. Договорился с корешем-сторожем в детсаду — ночью пёк там торты, потом продавал. Использовал промышленные печки детсадовской столовой.
Родители матери были против отцовского авантюризма. Поставили условие для женитьбы: работа только в госкомпаниях.
Но отец понимал, что наступает другое время. Поднял капитал на печати книг. Был одним из первых, кто делал интернет-рекламу в России.
Они поженились.
Появился я.
В детстве я постоянно болел. Аллергии. Страшный дисбактериоз. Родители ездили в единственный в городе гастроном, чтобы купить мне лягушачьи лапки, авокадо, всё гипоаллергенное. Мама говорит, намучились.
Не завидую им. Они пробивались в непростое время и одновременно познавали семейную жизнь с нуля.
Возможно, со мной поспешили.
Мы переехали в Зеленоград, потом в Москву. Снимали однокомнатную квартиру. Потом купили её. Я любил калякать в альбоме — особенно тачки. Мама отдала меня в кружок рисования.
Начался детский сад.
У родителей со временем стало получше с деньгами. Мы переехали уже в двушку с евроремонтом. Мне покупали лего. В саду котировались биониклы, бороки и прочая пластмассовая мифология ранних нулевых. Я производил впечатление на взрослых, собирая большие Technic-наборы в шесть-семь лет. Любил фильмы про супергероев, играл в Гарри Поттера на компе. Довольно сносное детство. Просто внутри уже стоял какой-то датчик тревоги.
Сады я не любил.
Плакал поначалу постоянно. Отказывался есть ненавистную мне еду — её разрешали оставить только если блеванёшь. Познакомился с мальчиками, которые научили материться. Понял, что быть крутым и послушным — это разное.
Родители постоянно работали и не успевали забирать. Я часто оставался у воспитательницы после закрытия сада.
Потом перешёл в сад на Шаболовке. Там дети были прямо буйные: драки, борьба за игрушки, ещё больше мата. Был один кадр — домогался меня и пытался зажать в туалете, говоря: «давай трахаться». Тогда я впервые понял, что город умеет рано портить детей.
Самый крутой мой поступок в саду — на прогулке я перелез забор и оказался на свободе.
Дома был потайной альбом, где я рисовал голых женщин. Мама однажды нашла его. Я просил у неё новую игрушку, а она мне: «ты мне сначала расскажи, зачем ты столько голых баб нарисовал».
Первая моя влюблённость была там же, в саду. Мальчишки обижали девочку, с которой я дружил. Я их осадил. Она подошла и поцеловала меня в щёку в знак благодарности. Мы начали строить из себя жениха и невесту.
С детства во мне была странная смесь диснеевской доброты, идеализма и одиночества. Я ненавидел мальчишескую пошлость — крики, мат, травлю слабых, — но сам всё равно тянулся к стае. Быть хорошим хотелось, а быть своим хотелось не меньше. Наверное, из этого противоречия потом выросли и граффити, и музыка, и вся моя неумелая борьба за любовь.
Школа была мажористая. Языковая. Кабинет лего, Apple-компьютеры, кафе, евроремонт, картины, панно, скульптуры. И при этом — масса избалованных неадекватов, булли, развращённых элементов.
Учился я средне.
Но во мне пробудился талант к рисованию. И ещё я начал писать книгу про монстра, поедающего моих одноклассников, и иллюстрировать её. Рассказы у меня пользовались популярностью.
В первом классе я несколько дней строил из лего четырёхэтажный дом. Получалось круто. На следующий день пришёл доделать — увидел, что его разобрали.
Шестиклассник-двоечник, внук учительницы по продлёнке, которого в итоге исключили. Учительница попросила его разобрать мою постройку — посчитала, что другим детям не хватит деталей.
Хотя лего были полные коробки.
Я попробовал что-то ему предъявить. Он тупо взял и ударил меня головой об угол стола.
В 2003 году у меня родился брат. Поначалу думал — прикольно. Потом началась полоса психических сбоев.
Мама, думаю, подустала. Послеродовая депрессия или что-то такое. Стала постоянно делать мне замечания, выражать раздражение. Я начал огрызаться. Говорил, что она меня не любит, любит только нового. Брат был красивее меня и требовал всего. Если что-то не нравилось — орал. Обвинения летели на меня.
Маму я тогда не любил. То есть — любил, конечно. Но боялся, не знаю почему. Она опекала нас тревожно, почти удушающе. И при этом контролила: отдавала на кружки и секции, включала жёсткую жилку, если были проблемы.
Помню, как в школе катался на запрещённой карусели. Её любили старшеклассники: можно было раскрутиться до дурной скорости. У карусели была плохая слава, мама запретила туда лезть. Я всё равно залез и сильно растянул ногу, попав в этот барабан. Боль была неимоверная. Но сказать правду я побоялся и соврал, что упал с качелей. Смешная мелочь, но по ней видно устройство тех лет: травмироваться было страшно, а признаться — ещё страшнее.
Батя работал на себя — продолжал заниматься веб-рекламой, организовал типографию. С ним я тусил. Слушали в машине RHCP, Джими Хендрикса. Он мне говорил: «Не женись хотя бы до тридцати». Возил в типографию, где можно было посидеть в компе, найти читы на GTA. Иногда мы с братом ездили с отцом в автоцентр Москва — смотрели тачки. Мечтал стать автодизайнером.
У бати были друзья-коллеги. Иногда устраивали застолье. Мне разрешалось присутствовать. Взрослые выпивали, матерились, и при этом умудрялись решать деловые вопросы. Дух либерализма. Смотрели гоблинские фильмы, плохого санту и прочее.
В 2007 году родился ещё один брат. К этому я отнёсся спокойно, помогал по дому. В четвёртом классе стал отличником, начал побеждать на конкурсах — по рисованию, по бальным танцам. Начал носить очки, стеснялся.
Иногда мы ездили в Казань. На лайне я впервые увидел граффити. Это было что-то космическое. Как будто во сне.
В Казани я жил на даче у бабушки по папиной линии. Она с нами занималась, заставляла делать уроки на каникулах, мы помогали в саду, собирали ягоды. Однажды мы с ней и сестрой ездили в круиз на теплоходе по разным городам России. Я смотрел, как живут люди в моей стране, и не очень понимал, где моё место.
Бабушка была немного набожной, читала нам молитвы. Хотелось быть хорошим. Но слежка за мной была такой пристальной, что у другой бабушки по маминой линии я отдыхал душой: там не заставляли делать домашку, разрешали есть что хочется и смотреть мультики. Даже свобода в детстве бывает очень конкретной — тарелка, телевизор, никто не стоит над тобой.
Однажды мне подставили подножку мальчишки постарше. «Ты что, дурак?» — сказал я что-то типа. Чел повалил меня и начал душить. Его друг вмешался, извинился за товарища. Я их обматерил и уехал.
Надо было взрослеть.
Летом меня с одноклассником отправили в Артек. Бывший элитный лагерь, но в то время это было так: старые корпуса, часть местных смотрела на нас с неприязнью, в сортирах не было бумаги. Меня начали отправлять каждое лето.
Там я заразился рэпом. Разбора тогда не было — Тимати, 50 Cent, Потап и Настя Каменских. Любимым у меня был Эминем. Начал писать тексты, записал под бит-бокс несколько треков с корешем на даче.
Дача была ещё одним местом силы. Тусовался с сельскими, играл в сегу. Именно на даче начал расписывать длиннющий забор своими первыми граффити.
В пятом классе я немного оборзел. Самбо, рэп, аэрозольная краска. Чувствовал себя уверенным.
Первое своё граффити я нарисовал на соседней школе. Той самой, которой все пугали наших учеников.
Не пуган — творишь.
Многим людям нравилось. Я старался как можно быстрее нарисовать что-то вменяемое, чтобы у прохожих не было повода быковать. Это попускает мгновенно, когда вместо предъявы тебе говорят: молодец, красиво, так держать.
В команде со мной был одноклассник Савелий и новый кореш Архип. Мы начали захватывать город. Рисовали на бойлерных, автостоянках. Была попытка сделать трамвай — убежали от машиниста.
Старшеклассники показали заброшенные стройки. Одна такая, между Калужской и Беляево, была настоящей галереей. Куски Sicksystems, Scheme, Zmogk, Rasko. Место становления.
Мы спиливали замки. Рисовали на крышах.
В то же время я начал обращать внимание на кожу. Переходный возраст, всё обсыпало. А если рисуешь без респиратора, аэрозольная краска действует повреднее любой наркоты. Тогда я ещё не знал, что у меня гиперкератоз, генетическое заболевание, считающееся неизлечимым: кожа на спине, груди, плечах и заднице покрыта мелкими красными точками, потому что верхний слой слишком плотный и волос не может нормально пробиться наружу.
Я начал чувствовать себя уродом. При этом надо было продолжать учиться, ходить на скалолазание, в спортзал, быть отличником, радовать родителей. Как только все привыкли, что ты можешь вывозить на пятёрки, от тебя начинают ждать только высшего разряда. Небольшая ошибка превращается в падение статуса.